Раки-отшельники

Она наполнила тележку продуктами и неожиданно решила еще заполнить кормушку для птиц, когда представила себе отца, который через несколько часов окажется в одиночестве за кухонным столом, разглядывая двор за белой нейлоновой занавеской.

Она купила четыре упаковки корма для синиц в зеленой сетке и несколько пакетиков орешков, запечатанных таким же образом. Теперь она привязывала корм бечевкой и прикрепила кнопками к дереву, пальцы успели онеметь на морозе. В саму кормушку она насыпала черствых крошек.

– Не забывай добавлять хлеба в пустую кормушку, – сказала она. – Воробьи садятся на нее, когда клюют. Только синицы могут угощаться на лету.
Она посмеялась, но смех ей самой показался фальшивым. Она отправлялась домой, в Осло, к своей работе, уезжала с этого хутора под Трондхеймом, о котором еще две недели назад не имела ни малейшего представления. Другая жизнь, можно даже сказать, другое время. А послезавтра – новый год.

– Ты же позвонишь, – сказал он внезапно приглушенным голосом, она прекрасно понимала, что птицы его мало заботят. Даже не оборачиваясь, она знала, что он пинает снег ногой в деревянном башмаке, скорее всего, правым, и свежий снег легко прилипает к серым шерстяным носкам, с которыми он не расставался.
Она прижала последнюю кнопку к дереву, и вдруг вспомнила, как отравляют деревья, вбивая в них медную проволоку.
Возможно, в кнопках тоже содержится медь, и, значит, она отнимает жизнь у единственного дерева на дворе а еще у домового, потому что он живет под деревом и умрет вместе с ним.

– Конечно, я позвоню. Сразу, как приеду, – сказала она, прекрасно понимая, что речь совсем не об этом.
– Погоду обещают отвратительную. А ты полетишь, – сказал он.
– Да все будет хорошо. Не волнуйся.
Плотно упакованный в зеленое корм для синиц неподвижно повис на стволе, больше нечем было заняться, и ей пришлось обернуться. Он стоял, как она и думала, в полукруге отброшенного правым башмаком свежего снега, руки в карманах каких-то клетчатых шерстяных брюк, вязаная кофта болтается на худом теле, которому через четыре года будет шестьдесят. Ее отец. Трудно в это поверить.

– А ты когда-нибудь летал?
– Ну да, – ответил он.
Он подошел к кормушке и покрошил еще хлеба, крошки полетели на снег, проваливаясь в него и оставляя за собой голубые ямки. Острые локти торчали под курткой, слишком свободной спереди и короткой сзади, протертые дыры на рукавах обнажали клетки на фланелевой рубашке. Свитер. Надо ему связать хороший шерстяной свитер и заставить его носить постоянно, а не только по праздникам. Но что толку уговаривать по телефону из Осло, – подумала она, – здесь на хуторе все хорошее все равно прячется и бережется на случай, который никогда не наступит.

Ему будет так чудовищно одиноко в обществе старика, сидящего все время у телевизора. Зато у него есть свинарник. Ведь у него остаются свиньи, – подумала она. Надо напомнить ему о них, о том, что они стоят и дожидаются его в свинарнике.

– Летал туда и обратно в Северную Норвегию, когда служил, – сказал он.

Он перестал крошить хлеб, отряхнул руки и снова сунул их в карманы, посмотрел на небо.

– Я совсем забыла. Конечно, ты летал, – сказала она.
– «Геркулесом». В этом самолете стоял чудовищный грохот. Я там чуть до смерти не замерз. Мы летели так медленно, казалось, вот-вот упадем.
Она могла бы к этому многое добавить, прямо сейчас, сказать, что там, на Севере, ее и зачали во время увольнительной вместе с девушкой по имени Сисси, которая потом проделала долгий путь на хутор Несхов, беременная, чтобы женщина, которая должна была стать свекровью, грубо выставила ее обратно.

– Я еще и вам купила всяких вкусностей, не только птичкам, – сказала она.
На какое-то время все замерло. Они стояли. Смотрели друг на друга. Она глубоко вздохнула, над горами и фьордом к югу стелился утренний свет, солнце пряталось в розово-голубой морозной дымке. Как бы ей хотелось сейчас оказаться в своей машине с полным барахла багажником по дороге в какой-нибудь городок под Осло.

– Жалко, что ты уезжаешь. Январь всегда месяц противный и долгий. А в этом году будет еще длиннее.
– Не для тебя одного. Январь никому не нравится, – сказала она.
– Счета и годовой баланс и прочая мерзость. Хотя Эрленд и датчанин… Брр, ну зачем?!
Эрленд и Крюмме дали ему денег, заставили его их взять, хотя он чудовищно отнекивался и всерьез разозлился. Это было вечером на третий день после рождества, после похорон, и Эрленд выпил лишнего и сказал, что хочет оставить двадцать тысяч. Мог бы подождать до следующего утра, но у Эрленда язык бежал вперед мыслей, к тому же он очень хотел быть хорошим. Крюмме успокоил всех, сказав, что деньги пойдут на сам хутор, а не на людей, здесь живущих. Туру надо только использовать их разумно.

– Подумай о хуторе, – сказала она. – Как Крюмме и сказал. Все будет хорошо. Можешь покрасить сеновал весной, заменить разбитые стекла.
– Как же! Деньги скорее всего пойдут в зерновую фирму и Рустаду.
– Рустаду?
– Это ветеринар. Я обычно с ним работаю. Мне нужно осеменить свиноматок и кастрировать поросят. И кормов скоро надо прикупить.
– У тебя и на покраску денег хватит. А я буду звонить. Интересно будет узнать, как там новый помет, какими родятся поросята. Буду скучать по твоим свинкам.
– Правда?
– Конечно!
– Тебе же, небось, хватает собственной работы.
– Ну, это не одно и то же, – сказала она. – Больные кошки, собаки, попугаи и черепахи. Что может сравниться с тем, когда чешешь Сири за ушком? Я зауважала свиней. Они – совсем не то, что морские свинки и мордастые щенки.
Она сказала это искренне, не просто, чтобы его порадовать. Она полюбила его двухсотпятидесятикилограммовых свиноматок, тепло и бодрое настроение в свинарнике. Общение со скотиной, которые так много отдают, а требуют взамен всего лишь еды, тепла и заботы. А еще они такие умницы, и у каждой свои особенности, своя гордость и настроение. А новорожденные поросята, такие милые, просто трудно поверить, что в одно мгновение они превратятся в стокилограммовые туши.

Он покачал головой, усмехнулся сжатыми губами и втянул воздух носом.
– Да уж! Морские свинки. Никогда не видел живой морской свинки. Как ты смешно рассказываешь о работе, – сказал он. – Подумать только, люди тратят деньги и оперируют морских свинок!
– Они их любят. Особенно дети. Они рыдают в голос, когда приходится усыплять их морских свинок или крыс.
– О, господи! Крысы! Неужели кто-то добровольно… Ну да, я понимаю, дети… Я сам умудрился приручить белку, когда мне было лет восемь-девять. Она утонула в компосте. Я был совсем еще ребенком. А собаки? Помнишь, ты рассказывала о людях, которые потратили около тридцати тысяч на собаку. Ездили в Швецию и ставили ей… новые бедра, да?
– Да-да. Новые бедра. У нее была дисплазия тазобедренных суставов. И пришлось бы ее иначе усыпить, а ей было всего три года.
– Но тридцать тысяч! На суку, которая сама не производит и ломанного гроша!
– Домашние животные – это совсем не то, что скотина, знаешь ли. Кстати, собака и тебе бы не помешала. Неплохое общество. Она бы повсюду за тобой бегала, и…
– Только не сейчас. Нет, мне хватит свиней. Их общество меня вполне устраивает, – сказал он.
– Но ты же понимаешь, о чем я… Тебе будет тоскливо. Тебе и… твоему отцу.
– Ах, ему.
Он шмыгнул и вытер нос тыльной стороной ладони.
– А вы с ним говорили? – спросила она. – После рождества? Наедине?
– Нет.
– Но ведь хутор теперь, наконец-то, перепишут на тебя. Он не возражает?
– Да нет.
– Может, когда вы останетесь вдвоем, вы сможете…
– Здесь тебе не Осло. Тут о таком не говорят. И хватит об этом, – твердо произнес он.
– Но я хотела только сказать, что…
– Ох, нет, тут слишком холодно, – сказал он привычным голосом. – Мы успеем попить кофе до вашего отъезда?
Через час маленький Фольксваген, арендованный Крюмме в аэропорту, был забит до предела. Турюнн заскочила в гостиную к дедушке уже в куртке и сапогах, делая вид, что очень занята. Она уже давно оттягивала прощание, делая вид, что они просто пьют кофе, хотя Эрленд носился вверх-вниз по лестнице, выбегал во двор к машине, и собирал вещи в последнюю минуту.

Дедушка держал чашку с кофе перед собой, чашка была без блюдца, по столу были разбросаны крошки, а на коленях – кусок торта, которым она его угостила. Челюсти были у него на месте, и верхняя, и нижняя. Телевизор был выключен, она коротко взглянула на горшки с цветами на подоконниках, купленные Эрлендом, без сомнения через пару недель они умрут. Либо от засухи, либо от чрезмерного полива. Еще можно было не сомневаться, что в следующий раз он побреется очень нескоро. И трусы переодевать не будет. Как они тут, – подумала она, – а я просто беру и уезжаю. Но потом она подумала, что Эрленд тоже уезжает, а он им куда ближе, если вообще можно говорить о какой-то близости. Эрленд – младший брат, а она – дочь, кого совесть должна мучить сильнее? Зато Маргидо жил на другой стороне горы, так что это ему надо следить за родственниками на хуторе Несхов. Ему придется, он же им брат. Вопрос в том, как он будет им помогать, и допустит ли это Тур. Маргидо ведь не было на хуторе семь лет.