Не тычьте в меня этой штукой

Отрывок из книги «Не тычьте в меня этой штукой»:

Когда сжигаете старую резную и позолоченную раму от картины, она приглушенно шипит в камине — испуская нечто вроде благовоспитанного ф-фух-х, — а сусальное золото окрашивает пламя в изумительную павлинью сине-зелень. Я самодовольно наблюдал этот эффект в среду вечером, когда меня навестил Мартленд. Он прозвонил в звонок три раза и очень быстро — властный человек в большой спешке. Я его более-менее ожидал, поэтому когда мой личный головорез Джок, воздев причудливо брови, просунул голову в дверь, я оказался способен вложить несколько апломба в реплику:
— Вкатывай!
Где-то в той макулатуре, которую Мартленд читает, он выискал, что тучные мужчины перемещаются с поразительной легкостью и грацией; в результате он скачет повсюду, как пышный эльф в надежде, что его подцепит лепрекон. Вот он вспрыгнул в комнату, весь
такой безмолвный, кошачий и нелепый, и ягодицы его бесшумно колыхнулись.

— Не поднимайтесь, — оскалился он, увидев, что я и не намерен. — Я угощусь, не возражаете?
Проигнорировав более соблазнительные бутылки на подносе с напитками, он безошибочно цапнул из-под низу пузатый графин «родни»1 и плюхнул себе непристойное количество того, что считал моим «Тэйлором» 31-го года. Уже одно очко в мою пользу, ибо графин я наполнил портвейном «Инвалид» невероятной мерзотности. Мартленд не заметил: мне два очка. Он, разумеется, всего лишь полисмен. Вероятно, теперь уже — «был» оным. Мартленд опустил свою массивную корму в мое изящное «Режанс фотёй»2 и учтиво почмокал губами над кармазинной гадостью у себя в бокале. Я почти слышал, как он нашаривает в мозгу искусную легкую реплику для начала разговора. Этакий штришок Оскара Уайлда. У Мартленда имелось всего две ипостаси — Уайлд и ослик Иа-Иа. Невзирая на это, он полицейский весьма жестокий и опасный. Или, вероятно, «был» таковым… или это я уже говорил?

— Мой дорогой мальчик, — наконец изрек он. — Какая рисовка. Даже дрова теперь у вас позолоченные.
— Старая рама, — ответил я напрямик. — Решил вот сжечь.

— Но какое расточительство. Прекрасная резная рама Людовика XVI…
— Вам чертовски хорошо известно, что это отнюдь не прекрасная рама никакого не Людовика, — прорычал я. — Это чиппендейловская репродукция с узором из оплетающей лозы, изготовленная где-то на прошлой неделе одной из тех фирм, что на Грейхаунд-роуд. Она от картины, которую я как-то на днях приобрел.
Никогда не знаешь, что Мартленд знает и чего не знает, но насчет антикварных рам я был вполне уверен: даже Мартленду не удалось бы записаться на курсы по ним.

— Но было б интересно, окажись она Людовика XVI, вы же признаёте; скажем, где-то 50 на
110 сантиметров, — пробормотал он, задумчиво глядя в камин на ее догоравшие остатки.
В этот миг вошел мой головорез и разместил на ней фунтов двадцать угля, после чего отбыл, одарив Мартленда культурной улыбкой. Культурную улыбку Джок представляет себе так: подкатить часть верхней губы и обнажить длинный желтый клык. Мне, к примеру, страшно.

— Послушайте, Мартленд, — ровно сказал я. — Если б я спер этого Гойю или перехватил бы его у скупщика, неужели вы, боже упаси, всерьез полагаете, что я бы принес его сюда прямо в раме? И после этого стал бы жечь эту раму в собственном камине? Ну то есть, я же не тупица, правда?

Он заиздавал растерянный и возмущенный бубнеж, словно у него и в мыслях не было царственного Гойи, чья кража из Мадрида не сходила с газетных страниц последние пять дней. Звукам он помогал легким трепетом рук, от коего некоторое количество сомнительного вина пролилось на близлежащий коврик.

— А вот это, — твердо сказал я, — ценный ковер «савонри»3. Портвейн для него вреден. Более того, под ним может оказаться хитро спрятанное полотно Старого Мастера, а оно бесценно. Портвейн для него очень вреден.

Мартленд мерзко усмехнулся, зная, что я могу, весьма вероятно, говорить правду. Я застенчиво осклабился в ответ, зная, что правду и говорю. Из теней дверного проема мой головорез Джок сиял своей культурнейшей из возможных улыбок. Случайному взгляду мы все показались бы счастливыми — располагай мы где-либо во владениях таким взглядом.

На данном этапе, пока никто не подумал, что Мартленд — никчемный остолоп (или был оным), мне лучше вас немного просветить. Вне всякого сомнения, вам известно, что, за исключением крайне чрезвычайных обстоятельств, английские полисмены никогда не носят
с собой оружия, если не считать старой панч-и-джудской деревянной дубинки. Вы также знаете, что никогда, никогда не прибегают они к физической недоброжелательности: даже не осмеливаются нынче шлепать по попкам мальчишек, пойманных за воровством яблок, ибо опасаются обвинений в разбойном нападении, служебных расследований и «Международной амнистии».
Все это вы знаете наверняка, поскольку ни разу не слыхали о Группе Особых Полномочий — ГОП, — являющей собой причудливую разновидность внеполицейского подразделения, измышленного Министерством внутренних дел в припадке осознания реальности после Великого Ограбления Поезда4. ГОП была порождена «Королевским Указом в Совете» и обладала такой штукой, которая называлась «Запечатанным Мандатом» Министра внутренних дел и его государственного гражданского служащего — персонажа из тех, кто
увольняется не так быстро. Говорили, что мандат этот покрывает пять страниц канцелярской бумаги и его надлежит подписывать заново каждые три месяца. Все бремя песенки его5 сводится к тому, что в ГОП следует набирать только самых милых и уравновешенных ре-
бят, но едва это исполнено, им должно спускать с рук даже убийство — это по меньшей мере, — если только они гарантируют результаты. Больше не может быть никаких Великих Ограблений, даже если для этого потребуется — свят, свят — замесить парочку мерзавцев,
не притянув их сперва к дорогостоящему суду. (На защите по назначению таким образом уже сэкономили целое состояние.) Все газеты, даже владеемые австралийцами, заключили с Министерством внутренних дел соглашение, по которому они получают свои сенсации непосредственно из канализационного отстойника в обмен на то, что отцеживают нюансы о применении огнестрельного оружия и пыток. Очаровательно….

ГОП — или, как ее называли при мне, ГПУ — не нужен больше никакой натуральный товарообмен с Государственной гражданской службой за вычетом одного насмерть перепуганного человечка в Казначействе; а ее Мандат инструктирует — инструктирует, будьте так любезны, — Комиссаров полиции предоставлять членам группы «любые административные возможности без всяких дисциплинарных обязательств или канцелярских формальностей». Нормальная полиция, естественно, эту деталь просто обожает. ГОП подотчетна лишь Первому министру Ее Величества в лице его Особого поверенного, который является титулованным графом и членом Тайного совета, а по ночам ошивается у общественных уборных.

Подлинным же исполнительным руководителем группы служит бывший полковник парашютно-десантных войск, который учился со мной в одной школе и носит причудливое звание Главного экстра-суперинтендента. Очень способный парень, фамилия Мартленд. Ему нравится делать людям больно. Очень.

Ему явственно хотелось бы поделать мне больно здесь и сейчас — как бы прощупать почву, — но за дверью маячил Джок, время от времени притворно застенчиво порыгивая, дабы напомнить: если потребуется, он всегда под рукой. Джок — эдакий анти-Дживз, немногословный, находчивый, даже почтительный, если на него находит стих, но вообще-то как бы все время в подпитии и очень любит крушить людям физиономии. В наши дни изящными искусствами заниматься без головореза невозможно, а Джок в своем ремесле — один из лучших. Ну, сами понимаете, — был.

Представив вам Джока — его фамилия как-то вылетела из памяти, но, полагаю, должна быть по матушке, — я, наверное, лучше перейду к некоторым фактам о себе. Я — Чарли Маккабрей. Я не шучу — меня действительно окрестили Чарли; моя мама, вероятно, каким-то неявным способом так отыгралась на папе. И ярлыком «Маккабрей» я очень доволен: штришок древности, намек на еврейство, душок морального упадка — ни один коллекционер не сможет устоять и скрестит шпаги с торговцем по фамилии Маккабрей, будьте любезны. Я сейчас в самом соку, если это вам о чем-нибудь скажет, едва среднего роста, прискорбным образом выше среднего веса и обладаю интригующими остатками довольно блистательной привлекательности. (По временам в приглушенном свете и с подоткнутым брюшком я готов чуть ли не ухлестнуть за самим собой.) Мне нравятся искусство и деньги, грязные шутки и выпивка. Я сильно преуспевающ. В своей недохорошей второсортной частной школе
я обнаружил, что почти любой может одолеть противника в драке, если готов большим пальцем выдавить ему глаз. Большинство не способно подвигнуть себя на такое, вы это знали?

Более того, я — «достопочтенный», ибо папочка мой был Бернард, Первый барон Маккабрей Силвердейлский пфальцграфства Ланкастер. Он был вторым величайшим арт-дилером столетия; отравил себе всю жизнь, пытаясь вздуть цены на Дювина6 несоразмерно остальному рынку. Баронство свое получил якобы за то, что одарил нацию хорошим, но непродаваемым искусством на треть миллиона фунтов стерлингов, а на самом деле — за то, что вовремя забыл о ком-то нечто конфузное. Мемуары его должны выйти в свет после
смерти моего брата — скажем, где-то в будущем апреле, если повезет. Очень вам рекомендую.

А тем временем в ночлежке Маккабрея и. о. распорядителя работ Мартленд рвал и метал — или делал вид, что. Он ужасный актер, но, с другой стороны, он довольно ужасен и когда не актерствует, поэтому трудно порой сказать, если вы следите за моим ходом мысли.

— Ох, бросьте, Чарли, — недовольно сказал он. Бровь моя трепетнула в самый раз, чтобы показать: в школе с ним мы учились не так уж и недавно.
— Что вы имеете в виду — «бросьте»? — спросил я.
— Я имею в виду, давайте не будем играть в глупеньких мудозвонов.

Я рассмотрел возможности трех умных возражений на его одну реплику, но пришел к выводу, что не стоит беспокойства. Бывают времена, когда я готов перекинуться с Мартлендом словечком-другим, но сейчас время иное.

— И что именно, — здраво спросил я, — по вашему мнению, я могу вам дать из того, что, по вашему мнению, вы хотите?
— Любую наводку на дельце с Гойей, — ответил он тоном сломленного Иа-Иа. Я воздел ледяную бровь другую. Он несколько заерзал. — Существуют дипломатические соображения, знаете ли, — слабо простонал он.

— Да, — с некоторым удовлетворением ответствовал я. — И я понимаю, как они могут возникнуть.
— Просто имя или адрес, Чарли. Да вообще-то что угодно. Вы ведь наверняка что-то слышали.
— И где тут вступит в действие старое доброе «куибоно»7? — спросил я. — Где широкоизвестный пряник? Или вы опять давите на старую школьную дружбу?
— Этим вы обеспечите себе много мира и покоя, Чарли. Если, разумеется, сами не ввязались в сделку с Гойей как принципал.

Я нарочито некоторое время поразмыслил, тщательно стараясь не проявить чрезмерной заинтересованности и задумчиво поглощая настоящий «Тэйлор» 1931 года, населявший мой собственный бокал.

— Хорошо, — наконец изрек я. — Немолодой грубоватый на язык парняга в Национальной галерее, прозывается Джим Тёрнер.

Шариковая ручка счастливо запорхала по уставному блокноту.
— Полное имя? — деловито осведомился Мартленд.
— Джеймз Мэллорд Уильям.
Он начал было записывать, потом замер и злобно глянул на меня.

— 1775–1851, — съязвил я. — Крал у Гойи постоянно. Но, с другой стороны, старина Гойя и сам был тот еще жук, не так ли?……………

И эхо летит по горам

Пресса о книге

Новый мощный и эмоциональный роман Халеда Хоссейни похож и не похож на два предыдущих. Автор поднимает те же темы, что и прежде, – связь между родителями и детьми, семья, прошлое, предательство и верность, искупление. Но сделано это уже на другом литературном уровне. Книга уверенно балансирует между яркой красочностью притчи и черно-белыми тонами реализма. New York Times

Третий роман автора «Бегущего за ветром» – удивительная по драматической силе сага о предательстве, жертвенности и жертвах, о власти семейных уз. Эта книга шире во всех отношениях, чем «Бегущий за ветром» и «Тысяча сияющих солнц». Роман охватывает три поколения, немало стран и множество персонажей. Это настоящее полотно, главная тема которого: готовы ли мы отвергнуть самое дорогое ради его блага. People

Мастерски написанный роман, охватывающий более полувека афганской истории, начинается как притча о жертве во благо, но затем оборачивается реалистичной историей о времени и судьбах. Эта печальная книга так и сияет любовью, которой пронизаны все отношения героев: разлученные брат и сестра; связанные братством кузены; господин и слуга, ближе которых нет людей. Центральный герой романа – любовь, подчас скрытая, почти невидимая, словно подернутая дымкой – как пейзаж на старом, ставшем хрупким от времени фото. Los Angles Times

Первые страницы «И эхо летит по горам» подобны раскатам грома, они сродни надвигающейся грозе, которая вот-вот прольется омывающим все, очищающим ливнем. the Oprah Magazine

Новый роман Хоссейни амбициознее, мощнее – и по сюжетному замыслу, и эмоционально, — чем два предыдущих. Это воистину большой роман. Entertainment Weekly

Очень трудно написать об этом романе коротко. Он вызывает слишком много мыслей, слишком много чувств, он слишком обширен и объемлющ. Хоссейни показал себя не только мастером драматического сюжета, но виртуозным писателем. Рифмующиеся пары героев, отзывающиеся эхом ситуации, зеркально перетекающие друг в друга эмоции. Это очень-очень хорошая книга. Washington Post

В писательском голосе Халеда Хоссейни появилась харизматическая зрелость. Роман буквально электризует атмосферу, когда читаешь его. San Francico Chronicle

Хоссейни погружается в радости, печали и предательства, которые то возрождают, то разрушают семейные связи. Любовно выписанный Афганистан снова выступает центром книги, но теперь история захватывает куда более обширную географию. По сути, весь мир. Boston Globe

Новый роман гораздо сложнее и значительнее, чем два его предшественника. Очевидное свидетельство наступления зрелости в творчестве очень одаренного писателя. The Miami Herald

Читая роман Хоссейни, я думала, как бы не расплакаться. И расплакалась уже на двадцатой странице. А на последних рыдала в голос, не стесняясь никого и ничего. Как и первые два романа, новая книга купается в печали и отчаянии, но эту пелену буквально взрезает тонкий, но яростный луч надежды. Это не та книга, которую удастся быстро забыть. Ну а перед тем читателем, кто сумеет остаться бесстрастным, я сниму шляпу. Associated Press

Как скульптор, работающий с податливым материалом, Хоссейни мягко формует отдельные части своей большой литературной композиции, а затем соединяет их в одно целое. Это роман о семье – в глобальном смысле. Здесь есть большие семьи, есть маленькие, но они одинаково сплетены из тонких, с виду хрупких, но очень крепких нитей. Смысл истории Хоссейни прост и сложен одновременно: то, как мы заботимся о дорогих нам людях, в конечном счете и является нашей сутью. New York Daily News

Созерцательный, неторопливый и в то же время стремительный роман, щедро и откровенно выплескивающий эмоции на читателя. Каждый характер здесь целая вселенная, полная обаяния. Книга Хоссейни – как афганский ковер, сотканный вручную: тончайшие нити сплетаются в сложный и прекрасный рисунок человеческих ошибок и побед, вины и прощения, сексуальности и невинности, братства и дружбы, радости и грусти, красоты людей и уродства нищеты. И при том в книге нет и намека на сладкую сентиментальность, здесь истинная поэзия укрывает столь же истинную жестокость реальной жизни. Хоссейни словно пропускает жизнь через призму своего мастерства, и мы любуемся потрясающим спектром, которым разворачивается его роман. Austin Chronicle

Как предыдущие книги, новый роман – сложная мозаика, групповой портрет на фоне афганских гор, парижских кафе, американских кварталов, греческих островов. Книга открывается притчей, но она и сама в немалой степени притча, мудрая и изощренная. Esquire

Перед нами упоительный роман, обязательный к прочтению всем, кому интересно, что же это значит – быть живым. Поразительно, как даже самые запутанные клубки человеческих отношений могут привести к неожиданному воздаянию чувств. Любовь, сплавленная с отторжением и обидами, – по-прежнему любовь. Хоссейни не брезгует мелодрамой, однако использует ее приемы с умом и даже благородством. USA Today

Эта история о разрыве семейных уз и его более чем полувековых последствиях могла случиться лишь в таком месте, как Афганистан, однако эмоциональность и психологизм происходящего – универсальны и никак не привязаны к конкретным декорациям, ведь территории Хоссейни – это в первую очередь география сердца. USA Today

Первые два романа Хоссейни совокупно провели в списке бестселлеров 171 неделю. Этот писатель знает, чем порадовать публику, а его главный инструмент – сильные переживания. Меня за здорово живешь литературой не пронять, однако на новый роман Хоссейни «И эхо летит по горам» я роняла слезы уже к сорок пятой странице. Писатели вроде Халеда Хоссейни знают, как вплести жесткое морально-этическое волокно в изысканную литературную ткань. Washington Post

Новый роман Хоссейни возвышается и сильным притчевым флером, и детальной прорисовкой персонажей, и изяществом устройства: у повествования много голосов, и женских, и мужских, и широкая география – от Кабула и Парижа до Сан-Франциско. Честно сказать, третья книга Хоссейни, если не считать двух предыдущих его романов, – возможно, самая интересная из всех, какие мне приходилось читать даже и не в последнее время. Хоссейни не поэт (хотя и хороший прозаик), однако мир, который ему удается создать, и чувства, до которых он неустанно докапывается, вас непременно покорят. Esquire